Публикации

Вперед..»

Русская Церковь под германским правлением во время Второй мировой войны. Часть 2

Положение Церкви в Белоруссии

«...не идите за подражателями Иуды Искариотского
и тех евреев, которые из-за воображаемых
национальных выгод отверглись от Христа...»
митр. Минский и Белорусский Пантелеймон (Рожновский).

Белоруссия была регионом, одним из первых оказавшимся под оккупацией, вследствие стремительного продвижения Вермахта на Восток, и в то же время она была для немцев наглядным примером результатов советского правления. Как писал историк Белорусской Церкви еп. Афанасий (Мартос), «немецкие войска застали церковно-религиозную жизнь в Восточной Белоруссии в разрушенном состоянии. Епископов и священников не было, церкви были закрыты, переделаны в склады, театры, а многие разрушены. Монастырей не существовало, монахи разбрелись где кто мог, многие умерли в ссылках, в тюрьмах. Но верующие были в огромном числе. В Минске, столице Белоруссии, из девяти церквей уцелела только одна на военном кладбище за городом. Остальные переделаны и приспособлены для разных хозяйственных нужд. Три церкви: кафедральный собор, архиерейская церковь и собор возле железнодорожной станции - были снесены. Сохранились католические храмы, но в кафедральном был архив, а в другом, большом - кино. Богослужений в городе не совершалось уже много лет».73 Аналогичную ситуацию можно было наблюдать и по всей республике. Однако, как и везде, безбожие в Белоруссии было искусственно привитым. И когда его «возделыватели» бежали, проявлению религиозных чувств населения уже ничто не мешало. Неудивительно, что с приходом немцев религиозное возрождение охватило всю территорию Белоруссии.

Несмотря на то, что Белоруссия вместе с Прибалтикой входила в один рейхскомиссариат (Остланд), митр. Сергию (Воскресенскому) не удалось добиться от Берлина разрешения на подчинение себе Белорусской Церкви. В силу того, что экзарх западных областей Украины и Белоруссии митр. Николай (Ярушевич) предпочел остаться на советской территории, Белоруссия и Украина оказались без правящего архиерея.

Буквально с самого начала оккупации в церковной жизни Белоруссии проявилось противостояние между сторонниками подчинения Москве и теми, кто предпочитал автокефалию. Поощряя белорусский национализм, нацисты стремились создать национальную автокефальную Церковь, опираясь здесь на белорусских националистов, приехавших сюда из Чехии и Польши.

Сущность нацистской религиозной политики в Белоруссии сводилась к семи пунктам:

1. Организовать православную Церковь самостоятельно, без всяких сношений с Москвой, или Варшавой, или Берлином.

2. Церковь должна носить название «Белорусская автокефальная православная национальная Церковь».

3. Церковь управляется своими св. канонами, и немецкая власть не вмешивается в ее внутреннюю жизнь.

4. Проповедь, преподавание Закона Божия, Церковное управление должны производиться на белорусском языке.

5. Назначение епископов должно производиться с ведома немецкой власти.

6. Должен быть представлен немецкой власти статут «Белорусской Православной автокефальной национальной Церкви».

7. Богослужения должны совершаться на церковнославянском языке.74

Стараясь воспрепятствовать сепаратистским тенденциям, в марте 1942 г. собор белорусских епископов избрал архиепископа Пантелеймона (Рожновского), убежденного противника автокефалии, митрополитом Минским и Белорусским. Вопреки ожиданиям оккупационных властей, собор не провозгласил Белорусскую Церковь автокефальной. Не разорвал он и канонического подчинения Москве. Имя Патриаршего Местоблюстителя продолжало возноситься на богослужениях. Проповедь же продолжалась вестись на русском языке, с той мотивировкой, что это - язык городского населения.

К моменту проведения собора Белорусская Церковь включала в себя уже 6 епархий:

1. Минская - во главе с митр. Пантелеймоном (Рожновским).

2. Гродненско-Белостокская (находившаяся за пределами рейхскомиссариата «Остланд» и поэтому получившая статус экзархата) - во главе с архиеп. Венедиктом (Бобковским), получившим права экзарха Восточной Пруссии.

3. Могилевская - с еп. Филофеем (Нарко).

4. Витебская - с еп. Афанасием (Мартосом).

5. Смоленско-Брянская - с еп. Стефаном (Севбо).

6. Барановичско-Новгородская .75

Что же касается главы Белорусской Церкви - митр. Пантелеймона, то личностью он был незаурядной. В миру - Павел Рожновский, родился в 1867 г. в Костроме, в семье польского дворянина (отец - католик, мать - православная). Окончив реальное и военно-инженерное училища, П. Рожновский оставил военную службу и поступил на двухлетние миссионерские курсы при Казанской Духовной Академии, окончив которые, принял монашество. Был архимандритом Витебского Свято-Троицкого монастыря. В 1913 г. был хиротонисан во епископа Двинского, викария Витебской епархии. Принимал участие в Соборе 1917-1918 гг. и выборах Патриарха Тихона. В 1921 г. Патриарх Тихон назначил епископа Пантелеймона правящим Пинско-Новогрудской епархей, находившейся в то время в составе возрожденного польского государства. Для епископа это стало временем исповедничества православной веры и терпения гонений со стороны польских властей, господствующей католической Церкви и разного рода раскольников. Владыка Пантелеймон достойно выдержал эти испытания. В частности, он отказался подписать т.н. «Временные правила для Православной Церкви в Польше», которые навязывались польским католичеством и ставили Церковь в полную зависимость от гражданских католических властей. За свое твердое стояние в вере еп. Пантелеймон был отмечен возведением в сан архиепископа.76

Вследствие нацистско-советского захвата Польши архиеп. Пантелеймон оказался на территории СССР. К моменту гитлеровского нападения на Советский Союз ему было уже 73 года. Стойкость борца за единство Церкви хорошо проявилась у владыки Пантелеймона и при немецкой оккупации...

Отказ от провозглашения автокефалии Белорусской Церкви не мог понравиться белорусским националистам. Именно поэтому они приложили все усилия для отстранения митр. Пантелеймона от управления Церковью - усилия, в конечном итоге увенчавшиеся успехом. По настоянию националистов, нацисты заключили митр. Пантелеймона в монастырь и передали управление Церковью его ближайшему помощнику, архиеп. Филофею (Нарко). Последний пытался поначалу проводить прежнюю церковную политику, ссылаясь на то, что не имеет полномочий что-либо менять из тех постановлений и резолюций, которые были приняты на соборе в марте 1942 года под руководством митр. Пантелеймона. О ненужности излишней торопливости о введении автокефалии архиеп. Филофей писал и в своем письме рейхскомиссару «Остланда» Х. Лозе от 30.7.1942 г.: «Это очень важное и ответственное положение, требующее точности и правильности церковного канона священной всеобщей Православной Церкви... Нас торопят в этой работе...».77

В конечном итоге, 30.8.1942 г. в Минске состоялся т.н. «Всебелорусский Православный Церковный Собор». Инициаторами его созыва выступили сторонники автокефалии (причем представлены на соборе были только две епархии). Митр. Пантелеймон (Рожновский) и архиеп. Венедикт (Бобковский) были на собор вообще не допущены. Результатом четырех дней работы собора стала выработка статута Белорусской Церкви и утверждение мероприятий по достижению автокефалии. Гитлеру была послана телеграмма: «Первый Всебелорусский Церковный Собор в Минске от имени православных белоруссов шлет Вам, господин рейхсканцлер, сердечную благодарность за освобождение Белоруссии от московско-большевицкого безбожного ига, за предоставленную возможность свободно организовать нашу религиозную жизнь в форме Святой Белорусской Православной автокефальной церкви и желает быстрейшей полной победы Вашему непобедимому оружию».78 И хотя в материалы собора и вошло определение о независимости Белорусской Церкви, существенно нейтрализовало его условие, гласящее, что «каноническое объявление автокефалии наступит после признания ее всеми автокефальными Церквами».79 Послания главам других Церквей были переданы нацистам лишь спустя год, а отправлены им вообще никогда не были. Белоруссификация потерпела полную неудачу из-за яростного сопротивления ей клириков и мирян. Требование к священнослужителям выучить белорусский язык так и осталось на бумаге. «Автокефалия» же Белорусской Церкви не фигурировала даже в церковной переписке и официальной печати.

В мае 1944 г. собор белорусских епископов объявил постановления собора 1942 г. недействительными, на том основании, что на него не были допущены два старших епископа.80 Этот же собор издал резолюцию, называющую большевизм «сатанинским отродьем» и «сыном дьявола»81 , но не воспевающую больше дифирамбов Гитлеру, который к тому времени уже показал свое истинное лицо.

Когда белорусские архиереи (во главе с митр. Пантелеймоном) эвакуировались в Германию, все они примкнули к РПЦЗ, что лишний раз подтверждает их прорусскую позицию.

Хотя Розенберг и требовал от гауляйтера Лозе, чтобы Русская Церковь не распространяла своего влияния на православных белоруссов, последнему выполнить такую директиву было не так-то просто. В своих рапортах, СД была вынуждена констатировать отсутствие священников-сепаратистов и превращение Белорусской Церкви в центр великорусского духовенства.82 Кроме того, в западных областях Белоруссии, где были сильны позиции католичества, немцы были склонны поддерживать православных, видя в католическом населении польскую «пятую колонну».

Одной из отличительных черт немецкой оккупации в Белоруссии была особенная распространенность бесчеловечного обращения оккупантов с гражданским населением. Массовые облавы, аресты, карательные рейды СС не могли вызвать у местных жителей нежных чувств по отношению к творцам «нового порядка». Вероятно, этим и объясняется факт сотрудничества около десятка белорусских священнослужителей с советским подпольем и НКВД. Иногда подобным священнослужителям приходилось за это расплачиваться не только собственной жизнью, но и жизнью своих прихожан. Так, например, священник с. Хоростово Минской епархии о. Иоанн Лойко за активную партизанскую работу был сожжен СС в собственном храме вместе с 300 прихожанами. Чудом избежал подобной участи и священник Кузьма Раина, чья деятельность в качестве партизанского осведомителя была разоблачена гестапо. Подобное поведение духовенства (как, впрочем, поведение немцев) разительно отличало Белоруссию от других оккупированных немцами регионов СССР.

Отдельного повествования заслуживает и ситуация в Смоленско-Брянской епархии. Однако, хотя она территориально и принадлежала к «Остланду», находилась она в регионе под управлением Вермахта. Поэтому о ней будет сказано в соответствующей главе.

В самой же Белоруссии немецкая оккупация вызвала повсеместно религиозный подъем. В одном лишь Минске, где к приходу немцев не было ни одной действующей церкви, спустя всего 3-4 месяца их открылось уже 7 и было крещено 22 тыс. детей. По Минской епархии было открыто 120 церквей. Оккупационные власти не разрешили открыть имевшиеся до революции две духовные семинарии, вместо них были образованы пастырские курсы, каждые несколько месяцев выпускавшие 20-30 священников, дьяконов и псаломщиков.83 Аналогичные пастырские курсы были открыты и в Витебске. В ноябре 1942 г. в витебскую Свято-Покровскую церковь были перенесены мощи св. Евфросинии Полоцкой. В мае 1944 года мощи преподобной были перевезены в Полоцк, где действовали 4 храма и монастырь.84 В некоторых районах Белоруссии, например, в Борисовском, было восстановлено до 75% дореволюционных церквей (в самом Борисове 21 храм). Процесс возрождения церковной жизни продолжался вплоть до самого отступления немцев из Белоруссии. Так, в донесении командования группы армий «Центр» за январь-февраль 1944 г. говорилось, что в районе расположения 4-й армии вновь открыто 4 храма, а в Бобруйске впервые за время войны на Крещение состоялся крестный ход на р. Березину с участием 5000 человек.85

Что же касается нацистской политики, направленной на раскол Церкви, то она потерпела в Белоруссии полное банкротство. Ставка рейхскомиссара Лозе на белорусский сепаратизм не принесла успеха. Расколоть Белорусскую Церковь ему так и не удалось. Гораздо успешнее оказался его южный сосед - Э. Кох, рейхскомиссар Украины...

Церковь на оккупированной Украине

«Разделяй и властвуй».
(латинская поговорка)

В отличие от Белоруссии, церковная жизнь на Украине в период немецкой оккупации была весьма насыщена катаклизмами и борьбой. В регионе, который и в лучшие времена не славился единоверием и религиозной терпимостью, начавшаяся война обнажила все межнациональные и межконфессиональные противоречия, накопившиеся за несколько столетий.

Гитлеровское нападение на СССР жители Украины, в массе своей, приветствовали с не меньшим энтузиазмом, чем жители Прибалтики. Почти не было семей, не пострадавших от красного террора, и немцев многие воспринимали как освободителей. О периоде перед приходом немцев одна киевлянка вспоминает так: «Что касается передач советского радио о зверствах немцев, то эти передачи расценивались как пропаганда и не принимались всерьез. Трагично было то, что некоторые наши друзья, евреи по национальности, также не верили известиям о преследованиях и убийствах евреев и отказывались эвакуироваться на восток. Для оппонентов советской власти мысль о том, что немцы - культуртрегеры, была более убедительна. Дошло до смешного - немецкие танки и звуки артиллерийской стрельбы были уже слышны в Киеве через пять недель после начала войны. Потом эти звуки затихли, и в Киев начали возвращаться некоторые учреждения, в частности, НКВД... Киевляне приуныли. Звуки канонады вселяли надежду на скорое избавление. Тишина - опять отогнали! - повергала в депрессию».86

Однако если в восточных областях Украины приход немцев воспринимался просто как избавление от сталинской тирании, то в Западной Украине с крушением режима Советов связывались далекоидущие перспективы. В Галиции и ряде других областей Западной Украины националистические круги были склонны видеть в немецкой оккупации не только избавление от большевизма, но и возможность обрести полную независимость от Москвы. Составленный С. Бендерой «Акт провозглашения Украинского Государства» заявлял, что «обновленное Украинское Государство будет тесно сотрудничать с Национал-Социалистической Великой Германией, которая под руководством вождя Адольфа Гитлера создает новый порядок в Европе и мире и помогает Украинскому Народу освободиться из-под русской оккупации».87 Наивные самостийники полагали, что возникновение дружественной по отношению к Рейху Украины будет достаточной наградой Гитлеру. Со своей стороны немцы не торопились развеять подобные мечтания и поначалу охотно поддерживали украинский национализм, поощряя различные амбициозные начинания выходцев из Галиции. Эта политика более чем красноречиво сказалась на жизни Православной Церкви на Украине...

Помимо национал-шовинистского фактора, сложность религиозной ситуации на Украине заключалась еще и в том, что в Галиции существовала довольно сильная греко-католическая (униатская) Церковь. Именно к ней принадлежало большинство наиболее активных деятелей националистического движения. Их антирусские взгляды вызывали симпатию у оккупационного режима, для которого лозунг «разделяй и властвуй» составлял стержень в концепции борьбы за жизненное пространство на Востоке. Желая свести к минимуму русское влияние на Украине, нацисты поддерживали украинский сепаратизм, однако при этом энергично пресекали любые попытки католической миссионерской деятельности к востоку от Галиции, ибо на Украине, также как и в Белоруссии, немцы склонны были видеть в католиках проводников польского влияния.

Еще одной особенностью религиозной жизни на Украине было то, что в ее западных областях существовала Польская Православная Церковь, иерархи которой были склонны воспользоваться Восточным походом немцев для увеличения своей «канонической территории». Однако, когда глава Польской Церкви митр. Дионисий (Валединский) после занятия немецкой армией всей Украины заявил свои права и на ее восточные земли, немцы ему ясно дали понять, что не допустят такого расширения его территории. Впрочем, это не повлияло на ту поддержку, которой пользовался митр. Дионисий у украинских националистов.

Безрезультатно пытался и представитель РПЦЗ митр. Берлинский Серафим (Ладе) добиться от имперских чиновников разрешения на создание в Полтаве управления Зарубежной Церкви на Украине.

Подавлялись также нацистами и попытки возродить обновленчество, в активистах которого они видели советскую агентуру. Так, в сводке СД от 18.10.1941 г. указывалось, что в г. Бердичеве были запрещены богослужения «живоцерковников».88

Все эти противоречия, конфронтации и нестроения в полной мере использовал рейхскомиссар Украины Э. Кох, один из самых аморальных представителей элиты Рейха, отличавшийся крайней жестокостью даже на фоне других нацистских функционеров.89 Будучи довольно проницательным человеком, он умел мастерски манипулировать людьми и играть на их самых низменных чувствах.

На фоне всего вышеизложенного особенно отрадно выглядит тот факт, что большинство православного духовенства сохранило верность своей Церкви и не пошло на поводу страстей и призывов различных национал-радикалов. 18.8.1941 г. больше половины православного епископата, оказавшегося на занятой немцами территории Украины, собралось на Собор в Почаевской Лавре. На этом соборе и было провозглашено создание автономной Украинской Церкви. Ее главой был избран архиеп. Алексий (Громадский), возведенный на этом же Соборе в сан митрополита. 25.11.1941 г. новый Собор епископов в Почаевской Лавре избрал митр. Алексия экзархом Украины.90 Было решено, что богослужение в автономной Украинской Церкви будет совершаться на церковнославянском языке, а проповедь и официальная переписка – на украинском. Что касается поминания за богослужением митр. Сергия (Страгородского), то на Соборе было постановлено, что это будет делать только митр. Алексий, остальные же архиереи должны возносить только имя главы автономной Украинской Церкви.

Митрополиту Варшавскому Дионисию, отказавшемуся признать автономную Украинскую Церковь и не бывшему в силах распространить свое влияние на восток, ничего не оставалось, как способствовать появлению на Украине независимой от Москвы автокефальной Украинской Церкви. Именно для этого он и возвел в сан архиепископа еп. Луцкого Поликарпа (Сикорского), назначив его управляющим автокефальной Церковью, официально созданной на соборе, проходившем с 7 по 10 февраля 1942 г. в Пинске. Эта Церковь громогласно заявила о своем разрыве с Москвой и усугубила свое положение решением принимать в сущем сане священнослужителей-»липковцев» (т.н. самосвятов), которых ни одна Православная Церковь не могла считать законно рукоположенными священнослужителями. Это решение сделало автокефальную Украинскую Церковь канонически неприемлемой для всех остальных Православных Церквей.91

В самой сущности автокефальной Украинской Церкви хорошо отразились антирусские и откровенно сепаратистские настроения и амбиции украинских национал-радикалов. Помимо разрыва канонического общения с Москвой и отказа от молитвенного поминания митр. Сергия (Страгородского), «борцы за национальное возрождение» упразднили даже церковнославянский язык богослужения, заменив его украинским. В то же время националистическая пресса подвергала травле священнослужителей, отказавшихся признать права архиеп. Поликарпа (с мая 1942 г. - уже митрополита) на возглавление Украинской Церкви.92

Выполняя рекомендации Розенберга стимулировать рост антирусских настроений и препятствовать распространению русского национализма, рейхскомиссар Кох изначально сочувствовал автокефальной Церкви. Однако, ближе к 1943 году он понял, что не того национализма следовало опасаться. Уже в сводке СД от 9.9.1941 г., с явным беспокойством отмечалось, что в Галиции группа С. Бендеры проводит пропаганду независимой Украины, используя в своих целях религиозные праздники.93 В другой сводке, от 8.12.1941 г. отмечалось, что часть украинских сепаратистов арестована, политика их принимает все более антинемецкий характер, руководящие круги ОУН не верят в победу Германии и создают собственные партизанские отряды.94

Собственно, ряды украинских националистов не были примером сплоченности. Возникшие на Украине повстанческие движения мельниковцев и бендеровцев не прочь были разрешать свои разногласия с помощью оружия. И тем, и другим - Православная Церковь нужна была лишь в качестве пропагандистского символа.

Что же касается советских партизан, то, действуя по директивам Москвы, они представляли серьезную опасность для духовенства, рискнувшего возрождать религиозную жизнь на местах без согласия советской власти. Действия советских партизан носили особенно аморальный характер. Свои диверсии они организовывали так, чтобы подозрение немцев пало на гражданское население чтобы тем самым вызвать репрессии. При этом большевики не брезгали и доносами в гестапо. Как указывает Самарин: «Излюбленный метод большевицкого агента, работавшего в Гестапо или Абвере, это провокационный донос на человека, которого большевикам нужно было убрать. При этом, не ограничивались одним доносом: в Гестапо или Абвер передавались и «обличающие материалы», которые подполью не стоило большого труда создавать. Человек обвинялся в том, что он связан с подпольем, и уничтожался».95 Против духовенства большевики довольно часто применяли такую тактику. Как утверждает исследователь: «Большинство арестованных немцами священников стали жертвой провокационной деятельности все того же подполья. Известны случаи, когда пастыри-антибольшевики, обличавшие в своих проповедях большевизм, пользовавшиеся любовью и уважением населения, гибли в Гестапо от руки большевицкой агентуры».96

Действовавшие на территории Украины польские партизаны Армии Крайовой, боровшиеся за восстановление Польского государства в границах до 1939 года, участвовали в стычках и с немцами, и с бендеровцами, и с мельниковцами, и с красными партизанами. По понятным причинам, в православном населении, поляки видели не союзника, а продукт «русского имперского шовинизма». Поэтому трудно не согласиться с замечанием прот. В. Цыпина, что «ни одно из партизанских движений не сочувствовало православной Церкви...».97

Хотя масштаб террора со стороны красных партизан не следует приуменьшать, тем не менее, главную опасность для духовенства автономной Церкви представляли вооруженные формирования украинских националистов. Существование на украинской земле «москальской» Церкви воспринималось ими как вызов независимости Украины. Именно поэтому священнослужители автономной Церкви подвергались постоянной травле и нападкам.

Что касается немцев, то они первоначально симпатизировали идее объединения автономной и автокефальной Церквей. Однако, когда они увидели, что украинский национализм принимает все более антинемецкую направленность, к возможности установления церковного единства оккупанты стали относиться более прохладно. И если раньше, исходя из принципа «разделяй и властвуй», Кох явно поддерживал автокефалистов, то к 1943 году, при виде растущего партизанского движения украинских националистов (ОУН), гауляйтер предпочел не вмешиваться во внутрицерковную конфронтацию.

Собственно, попытки к объединению предпринимали и сами иерархи. Так, в октябре 1942 г. в Почаевской Лавре состоялась встреча главы автономной Церкви митр. Алексия (Громадского) с двумя архиепископами автокефальной Церкви - Никанором (Абрамовичем) и Мстиславом (Скрыпником). В результате было достигнуто соглашение об объединении двух Церквей. Стороны согласились на том, что объединенная Церковь будет возглавляться Варшавским митр. Дионисием (Валединским), который будет выполнять функции Киевского местоблюстителя до той поры, пока не будет созван Всеукраинский Собор. Соглашением предусматривалось, что будет создан Священный Синод, который будет состоять из трех автокефальных и двух автономных архиереев. Секретарем Синода должен будет стать известный автокефалист еп. Мстислав (Скрыпник) - племянник Петлюры.

По сути, соглашение об объединении, достигнутое в Почаевской Лавре, означало капитуляцию автономной Украинской Церкви перед автокефальной. Не исключено, что митр. Алексия (Громадского) подтолкнула к этому соглашению волна террора, развязанная националистами против духовенства автономной Церкви. Тем не менее, большинство епископата автономной Церкви это соглашение отвергло. Причиной этому было не только то, что автономная Церковь оказывалась по существу под пятой автокефалистов и стоящих за ними националистических элементов, но и то, что соглашение обязывало примириться с «липковцами», признав их священство законным. Далеко не последнюю роль сыграл здесь и тот факт, что автокефалисты допускали женатый епископат и позволяли жениться после рукоположения. Весьма показательным является тот факт, что из 15 епископов автокефальной Церкви четверо были женаты: еп. Михаил (Хороший), еп. Сильвестр (Гаевский), еп. Григорий и еп. Владимир (Малец).98 В силу всего этого соглашение, достигнутое митр. Алексием в Почаевской Лавре, было расторгнуто.

Не последнюю роль в крушении идеи соединения Церквей сыграло и то, что германские власти оказались совершенно не заинтересованы в таком слиянии. Их больше устраивала религиозная разобщенность на Украине, нежели единство. 23 октября митр. Алексию на приеме в рейхскомиссариате было заявлено, что оккупационная власть считает недопустимым какое-либо участие митр. Варшавского Дионисия в жизни православной Церкви на Украине, и что он никоим образом не может исполнять функции митр. Киевского и его компетенция ограничивается православными приходами в Польском генерал-губернаторстве. Помимо этого, митр. Алексию было заявлено, что немецкие власти не допустят участия в деятельности Синода личностей, в прошлом занимавшихся политической деятельностью. Речь тут шла об известном украинском националисте Степане Скрыпнике - епископе Мстиславе, автокефалисте. Негативное отношение немцев к идее слияния украинских Церквей вполне удовлетворила митр. Алексия, и он отказался от дальнейших попыток их воссоединения.99

Именно в это время, в конце 1942 г., отношение оккупационной администрации к религиозным организациям стало существенно меняться. Украинский национализм успел уже показать свое подлинное лицо, которое к этому времени стало откровенно антинемецким. Многие представители духовенства автокефальной Церкви поддерживали связь с националистическим партизанским движением, которое все больше и больше вызывало у немцев головную боль.

В отличие от автокефальной, священноначалие автономной Церкви демонстрировало полную аполитичность и абсолютную лояльность к немецким властям, и уж тем более - не поддерживало никаких связей с партизанским движением. Случаи сотрудничества духовенства с партизанами были чрезвычайно редким исключением. Принимая все это во внимание, рейхскомиссар Кох нашел автономную Церковь более заслуживающей доверия, чем автокефальную.

Этим и объясняется тот факт, что с конца 1942 г. нацисты стали с большей благосклонностью относиться к автономной Украинской Церкви. И если даже в 1941 г., несмотря на тогдашнюю поддержку нацистами автокефалистов, к автономной Церкви принадлежало 55% верующих,100 то с 1943 года автокефальная Церковь стала еще больше проигрывать свои позиции. Не сумев одержать идейную победу над умами верующих, националисты прибегли к террору.

Последовала широкая волна убийств духовенства автономной Церкви. Был убит ее глава митр. Алексий (Громадский), а также еп. Мануил (Тарновский). Только на Волыни за лето 1943-го было уничтожено партизанами 27 священников автономной Церкви. В некоторых случаях духовенство уничтожали вместе с членами их семей.101 Хотя на Волыни подобная практика способствовала увеличению числа приходов автокефальной Церкви, в целом же юрисдикционная раскладка от этого не изменилась. Донесения немецких властей, как и показания церковных деятелей, свидетельствуют о том, что несмотря на партизанский террор, подавляющее большинство населения Украины поддерживало автономную Церковь.102

Гораздо безмятежнее протекала жизнь Православной Церкви в регионе, оккупированном Румынией. В него входила юго-западная часть Украины (т.н. Трансистрия) и Молдавия. Если учесть, что государственной религией в Румынии было Православие, то становится понятным искреннее желание румынских властей содействовать церковному возрождению на занятой ими территории. В одной только Трансистрии было открыто около 500 храмов, а численность духовенства достигла 600 человек. В Дубоссарах снова открылась духовная семинария, а в школах было введено религиозное обучение.103 Хотя румынское правительство и предпринимало попытки румынизации местного населения, но со стороны последнего это поддержки не вызвало.

Для Украины же, несмотря на тяготы военного времени, немецкая оккупация тоже обернулась возрождением религиозной жизни. Было открыто 5400 храмов и 36 монастырей. В Киевской епархии, где к приходу немцев осталось 2 храма, к концу оккупации их было уже 798.104 Что касается данных по другим епархиям, то они следующие: в Винницкой области было открыто при немцах 822 храма, Одесской - 500, Днепропетровской - 418, Ровенской - 442, Черниговской - 410, Полтавской - 359, Житомирской - 346, Сталинской (Донецкой) - 222, Харьковской - 155, Николаевской и Кировоградской - 420 и не менее 500 в Запорожской, Херсонской и Ворошиловградской.105 Само собой разумеется, что такое количество храмов, требовало и новых священнослужителей. Именно для этого и автономная и автокефальная Церкви организовывали пастырские курсы.

Большое внимание уделялось и обращению к вере тех, кто не был крещен вследствие своей принадлежности к первому советскому поколению, выросшему без Церкви. Одним из ярких примеров может здесь служить Крым. Его население подверглось особенно страшному террору при правлении Советов, духовенство же было полностью ликвидировано. Как вспоминает одна из очевидцев тех событий: «Феодосия встречала немцев хлебом-солью, за что люто потом поплатилась. Временное освобождение города представляло сплошной кошмар: расстрелы, массовые изнасилования, отравление колодцев... А оккупанты все же проявляли человечность, когда действовали не по приказам, а по движению человеческого сердца. Было все: страшные расстрелы невинных оставшихся в городе евреев, безнадежное положение русских военнопленных, и вместе с тем немцы поддерживали какой-то порядок, открыли церкви и для многих дали возможность не умереть с голоду».106 Именно в Крыму религиозное пробуждение ощущалось особенно сильно. Согласно одному из донесений СД, только за декабрь 1942 г. в Крыму было крещено 200 тыс. человек.107 Люди снова тянулись в храмы, после двух десятилетий торжества богоборцев.

Подводя итог анализу религиозной ситуации на Украине, нельзя не отметить ее специфичности. В Прибалтике Православная Церковь сохранила единство (не без немецкой поддержки) и не позволила местным националистам учинить церковный раскол. В Белоруссии инициаторами раскола выступили уже сами немцы, всячески поддерживавшие белорусских националистов и подталкивавшие их (абсолютно тщетно) к созданию «своей» белорусской Церкви. Лишь только на Украине Церковь не смогла избежать раскола, ибо его двигателем здесь стали группы украинских националистов, достаточно мощные и хорошо организованные (к тому же пользовавшиеся поначалу немецкой поддержкой).

И все-таки, несмотря на различия в действиях оккупационной администрации этих регионов, церковная политика немецких властей здесь, так или иначе, координировалась и определялась из Берлина.

Однако не везде было так. На обширной оккупированной территории Российской Федерации зачастую единственными представителями германских властей были военные. В отличие от Прибалтики, Белоруссии и Украины, где власть всецело принадлежала «сверхчеловекам» из СС и партаппаратчикам, в российских областях, находившихся под управлением Вермахта, как правило, царила совсем другая атмосфера.

Духовное возрождение на Юге России

«Рядом со мной стояла пожилая колхозница, с типичным лицом советской ударницы-активистки. Женщина молилась, и по лицу ее крупными каплями стекали слезы... Лицо ее постепенно прояснялось и, наконец, приобрело свой натуральный человеческий вид - простой русской женщины-крестьянки».
Н. Туров «Падение Ростова».

Южные области РСФСР стали красноречивым примером того, во что превращалась оккупация, когда оккупанты строили свои отношения с населением не на расовой теории Розенберга, а на принципах человечности. Тем более, что значительная часть населения Дона, Кубани и Ставрополья не склонна была рассматривать немецкий режим как оккупационный.

Два десятилетия жизни под властью Советов оставили в народной памяти неизгладимый след, благодаря которому чужеземное нашествие воспринималось как долгожданное освобождение, а советская власть - как чужеземное иго.

Изощренные зверства коммунистического режима на Юге России в 20-30-х годах ХХ столетия еще ждут своего непредвзятого исследователя. В стране, в которой все знают о судьбе Хатыни, никто ничего не знает об аналогичной судьбе станицы Калиновской, дотла сожженной советскими карателями.108 Также никто не знает, что задолго до трагедии варшавского гетто аналогичная судьба постигла станицу Полтавская, которая после «наказания» ее населения частями НКВД была стерта с лица земли, а место, на котором она стояла, было перепахано, чтобы ничто не напоминало о ее существовании.109 Задолго до трагедии прибалтов, чеченцев, крымских татар и немцев Поволжья советские эшелоны уносили тысячи жителей казачьих станиц Юга России в лагеря империи ГУЛАГ и на северные поселения.

Большевики творили не только физический геноцид, но и духовный: уничтожались храмы, истреблялось духовенство, предавались на поругание народные святыни. В ростовском кафедральном соборе Рождества Пресвятой Богородицы большевики устроили зверинец. Знаменитый новочеркасский Вознесенский войсковой собор был превращен в конюшню РККА. Прах атамана Платова и других легендарных героев Донского края был выброшен из храма.110

Если все это принять во внимание, то становится понятным, почему 1-ю танковую армию генерал-лейтенанта фон Клейста, прорвавшуюся осенью 1941 г. на Дон, население встречало цветами. То, что где-нибудь в Белоруссии еще могло иногда восприниматься как ужимки перед оккупантами, здесь представляло не что иное, как демонстрацию искренних чувств благодарности.

Именно в этом контексте и следует рассматривать, к примеру, речь еп. Таганрогского Иосифа (Чернова) от 17.10.1942 г., посвященную годовщине освобождения города от большевиков, в ней, в частности, было сказано следующее: «...палачи русского народа навсегда бежали из Таганрога, в город вступили рыцари германской армии... Под их защитой мы, христиане, подняли поверженный крест, стали восстанавливать разрушенные храмы. Возродилось наше прежнее чувство веры, ободрились пастыри церкви и снова понесли людям живую проповедь о Христе. Все это стало возможным только под защитой германской армии».111 Тогда же, 17 октября, епископ Иосиф отслужил литургию в Никольском соборе Таганрога, произнес краткое слово собравшимся, посвященное событию, а затем возложил венок на могилы германских воинов.

Современному российскому исследователю, знакомому с материалами Нюрнбергского процесса, очень трудно адекватно оценивать германофильские заявления и поведение православного духовенства и мирян той эпохи. Еще сложнее избежать поверхностных суждений и обобщений при характеристике умонастроений российских граждан, оказавшихся под германской оккупацией.

Тогда еще никто не знал, что будет дальше, но зато все хорошо помнили, что было раньше. С этой позиции и нужно рассматривать «неадекватное поведение» населения в областях, освобожденных от власти Советов. Чистого германофильства в этом поведение было мало. Скорее, здесь было здравое восприятие тех возможностей, которые даровала новая ситуация, возможностей, о которых при большевиках не приходилось даже и мечтать. Для духовенства и мирян Православной Церкви этой новой ситуацией была легальная религиозная жизнь. Все прекрасно понимали, что эту возможность даровал Вермахт, сокрушивший атеистическое зло. И даже те, кто воспринимал германскую армию тоже как зло - воспринимал ее, все-таки, как зло вынужденное и неизмеримо меньшее, чем то зло, которое властвовало на этих землях в течение двух десятилетий. Как пишет один из исследователей той эпохи: «Здесь, безусловно, было исполнение заповеди Христа «отдайте Кесарю кесарево, а Богу Богово». Не следует исключать также искреннюю благодарность истерзанного атеистическими преследованиями православного духовенства Вермахту и нацистской власти, которые прекратили эти преследования и которые, по крайней мере, на тот период времени, рассматривались как сила менее враждебная, нежели советская государственная система».112

Подобные настроения не были секретом и для 60-летнего генерал-лейтенанта фон Клейста, которому особенности прифронтовой жизни (без гауляйтеров и берлинских чиновников) позволили издать приказ по своей 1-й танковой армии, с напоминанием солдатам о том, что они находятся на не на оккупированной территории, а на земле союзника.113 Приказ этот вылился не только в гуманное обращение солдат Вермахта с гражданским населением, но и в активное содействие восстановлению и открытию православных храмов.

В Ростове-на-Дону, где до войны действовала лишь одна церковь, немцы открыли 7 храмов. Ежедневно в храмах служилось по две литургии. В Новочеркасске были открыты все храмы, какие только можно открыть. Один из очевидцев был поражен тем, что большинство интеллигенции в Новочеркасске, включая и тех, кого он считал атеистами, вернулось в церковь.114 В одной только Ростовской области было открыто 243 храма. Епископу Таганрогскому Иосифу удалось даже вернуть себе прежний архиерейский дом.115 Со стороны немцев никакого вмешательства в церковные дела не наблюдалось. Мало того, осенью 1942 г. всерьез разрабатывались планы проведения Поместного Собора Русской Православной Церкви в Ростове-на-Дону или Ставрополе, с целью избрания Патриархом митр. Берлинского Серафима (Ладе).116

Отличительной особенностью церковного возрождения на Юге России было и то, что православному духовенству приходилось заниматься не только богослужениями, требами и катехизаторскими беседами, но и духовным окормлением солдат многочисленных русских воинских подразделений. От Дона до Терека благодарность немецкой армии выражалась населением не только в словах, но и на деле. Число одних только казачьих частей достигло 20 полков.117 Стоит также отметить, что казачьи полки были в Вермахте на особо хорошем счету. Бросался также в глаза и их религиозный облик: обязательное для всех утреннее и вечернее правило, молебны перед боем.118

Само собой разумеется, что подобное возрождение лучших традиций русского воинства, ложилось на плечи местного духовенства. К чести этих православных священнослужителей следует сказать, что они не только самоотверженно исполняли свой пастырский долг, несли вместе с солдатами тяготы военной жизни, но и безропотно разделили их трагическую судьбу в конце войны...

Однако расцвет религиозных чувств коснулся не только тех, кто полагал, что война для них еще не закончилась, но и тех, кто искренне считал, что она подходит к концу. Пробуждение к вере, охватившее российский народ на занятых германской армией территориях, было сущим откровением и для немецких солдат, ожидавших увидеть в России выжженную атеистами пустыню. В своих воспоминаниях «Падение Ростова» Н. Туров описал немецкого генерала, присутствовавшего в храме на литургии и пораженного глубиною веры молящегося народа. Генерал был расстроен, и глаза его были влажны. Он спросил у переводчика: «Неужели русские после такой ужасной революции сохранили Бога в своей душе? Откуда такая глубокая религиозность?».119

Положение Церкви в оккупированных областях Центральной России

«...само Небо вступилось за наши попранные права...»
еп. Смоленский и Брянский Стефан (Севбо)

Религиозный подъем, порожденный немецкой оккупацией, в не меньшей степени охватил и население средней полосы России. Едва только Советы оставляли какой-либо населенный пункт, как сразу же духовная жизнь в нем начинала возвращаться в естественное русло...

Сразу после занятия Смоленска немецкой армией в чудом уцелевшем кафедральном соборе начались богослужения. Из 160 тыс. населения города сумели избежать эвакуации лишь 25 тыс. человек. И хотя собор хранил еще на себе надпись «антирелигиозный музей», церковные службы в нем сразу же стали собирать множество горожан. В городе, где до прихода немцев действовала лишь одна церковь, через год их было уже пять. За время немецкой оккупации было крещено все детское население города. Затем начались выезды в деревни. За одно крещение крестили от 150 до 200 человек. Во многих деревнях священникам приходилось задерживаться на несколько дней. Было совершено очень много заочных отпеваний, т.к. долгие годы у населения не было даже возможности хоронить своих близких согласно христианскому обряду. Недостаток священнослужителей побудил еп. Смоленского и Брянского Стефана (Севбо) организовать в Смоленске пастырские курсы, выпустившие за первые 7 месяцев своего существования 40 священников.120

С приходом немцев связано и еще одно знаменательное событие - обретение иконы Божией Матери Смоленской. Знаменитая святыня была найдена немецким солдатом на крыше собора как раз под 10 августа (день, когда эта икона чествуется).121 Эта чудотворная икона считалась потерянной. Предполагалось, что ее уничтожили большевики в 1918 году. И вот впервые за 23 года перед этой святыней была отслужена служба. Датский журналист Янсен так описывает это богослужение: «Священник не помнил такого множества народа, которое собралось на эту службу. Из убежищ около собора, из близких и дальних окраин пришли старики, женщины и дети. Тихонько поднимались они, по высоким лестницам собора, к древнему Божиему храму, ныне снова им возвращенному. Во время богослужения были сначала тихи, как будто не понимали того, что пред ними совершается, но потом слезы стали стекать по их испуганным лицам, и, наконец, плакали все эти несчастные, душевно изголодавшиеся люди. Священник с длинной белой бородой и разбитыми руками, Сергий Иванович Лукский, поднимает крест к образу Божией Матери, который немецкий солдат нашел под крышей собора, и, прося благословения у Пресвятой Богородицы, он благословлял всех верующих перед тем, как они разошлись до своих бедных жилищ».122

Хотя формально Смоленская область находилась управлением рейхскомиссариата «Остланд», на деле же оккупационную администрацию представляли военные. Церкви это обстоятельство позволяло не только избежать излишней «опеки» со стороны нацистских властей, но и открывало такие возможности, которых на территории рейхскомиссариата у нее бы не было. В частности, были организованы радиопередачи на религиозные темы. Задачу эту взяла на себя группа смоленской интеллигенции, объединившейся вокруг кафедрального собора. Этот же кружок занимался самым разнообразным просветительством. Так, например, ими был издан молитвослов тиражом в 15 тыс. экземпляров, организованы две передвижные библиотеки духовной литературы, а также духовные концерты на радио и площадках. Успехи этого кружка были столь впечатляющими, что 25.3.1943 г. он был преобразован в Смоленский епархиальный комитет по нравственному просвещению под председательством преосвященного Стефана, епископа Смоленского и Брянского.123

Подобная разносторонняя деятельность Церкви не могла не отразиться и на ее восприятии населением области. Все чаще и чаще храмы становились не только центром духовной жизни, но и центром общественной жизни русского народа. Реалии новой жизни заставляли задумываться о будущем государственном устройстве, о сокрушение большевизма и возрождении новой России. Именно с этой целью вышеупомянутый кружок смоленской интеллигенции обратился с посланием к Гитлеру, изъявляя готовность призвать русское население на борьбу против Сталина и выставить Русскую Освободительную Армию в 1 млн. солдат. Условием с русской стороны было признание границ 1939 года, равноправное положение русского народа и образование независимого русского национального правительства на демократической основе.124 Текст этого смоленского воззвания был передан в Берлин через фельдмаршала фон Бока. Ответа из Берлина на него так и не последовало.

Это воззвание довольно точно отвечало тогдашним настроениям в народе. Как пишет исследователь: «...если бы на оккупированных немцами территориях были созданы независимое Российское правительство и освободительная армия, им не потребовалось бы боев с советскими войсками: достаточно было бы одного морального воздействия».125

Необходимость создания такого правительства и русской военной силы понимали не только в русских церковных кругах, но и в среде немецких военных. В соответствующем меморандуме Гитлеру, командующий сухопутными силами генерал-фельдмаршал фон Браухич написал: «Считаю решающим для исхода войны».126 Эту позицию поддержал и командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал фон Бок, выразивший Гитлеру свое негодование по поводу карательных действий СС на российской территории. В декабре 1941 г. и фон Бок, и фон Браухич были смещены Гитлером со своих постов «по состоянию здоровья». Политические замыслы фюрера серьезно отличались от этических соображений германских военных...

И тем не менее, жизнь продолжалась. Происходило не только восстановление разрушенных храмов, но и отстройка церковной организации. 12-13 мая 1943 г. в Смоленске состоялся съезд духовенства Смоленско-Брянской епархии. Судя по повестке дня, съезд был очень важным событием. Участники обсудили в докладах и прениях целый ряд вопросов:

1. Об организации пастырских курсов.

2. О введении преподавания Закона Божия в школе.

3. О воспитании юношества.

4. Об устройстве благочиннических округов.

Съезд избрал членов епархиального управления, утвердил смету на содержание управления.127

Весьма примечательно, что, когда немцы занялись переписью населения Смоленска, выяснилось, что из 25429 жителей города 24100 назвали себя православными, 1128 - верующими других конфессий и лишь 201 (менее 1%) - атеистами.128 Столь неожиданные цифры послужили для немцев основанием, чтобы передать православным еще один храм, функционировавший до этого в качестве костела. По мнению Шкаровского, подобные опросы давали от 1 до 4% атеистов и в других городах. Правда, нельзя принимать эти данные за полностью соответствующие реальной ситуации. Ведь среди ушедших на восток с советскими войсками жителей города был довольно высок процент атеистов. Кроме того, часть населения могла думать, что немцы будут ассоциировать атеистов с большевиками, и поэтому предпочитала скрывать свои подлинные взгляды. Всего в Смоленской области было открыто при немцах 60 храмов, в Брянской и Белгородской не менее 300, Курской - 332, Орловской - 108, Воронежской - 116.129

В Курске в марте 1942 г. был воссоздан Свято-Троицкий женский монастырь со 155 насельницами. За недолгую оккупацию Орла немцы успели открыть в нем четыре храма. Как писал английский журналист А. Верт: «Церкви в Орле процветали, но они превратились, чего немцы не ожидали, в активные центры русского национального самосознания... именно церкви неофициально создали кружки взаимной помощи, чтобы помогать самым бедным и оказывать поддержку военнопленным».130

Следует отметить, что просоветские настроения в церковной среде были редчайшим исключением, как, например, факт сотрудничества с советскими спецслужбами священника деревни Волки Смоленской области о. Аркадия. При нем же «служил» в качестве дьякона некий «Филипп Иванович» (коммунист-подпольщик).131 Впрочем, большевицкие агенты в рясах встречались все-таки редко. Гораздо чаще люди демонстрировали желание отстраниться от происходящего и начинали налаживать мирную жизнь...

Особенно это чувствовалось в Брянске, где при немцах было открыто 12 храмов. Интенсивное восстановление церквей охватило и всю Брянскую область. «Находилась» спрятанная при большевиках богослужебная утварь, иконы, облачение. «Появлялись» и люди, способные петь и читать в церкви.

Как это уже не раз происходило в России, вместе с возрожденной верою возрождалось и национальное самосознание. В Локотском районе Брянской области возникла даже целая «республика». Генерал-полковник Шмидт - командующий 2-й танковой армией - вопреки инструкциям Берлина признал ее автономным районом под русским самоуправлением. В районе царил порядок, возрождалось материальное благополучие. Появилось две больницы, несколько школ, собственные фабрики, банк, театр, газета, молодежные и религиозные организации. Было введено продуманное налоговое обложение.132 Был собственный народный суд (однажды за мародерство двое немецких солдат были приговорены народным судом к расстрелу - генерал-полковник Шмидт даже не пытался повлиять на приговор суда). Имелась у Локотской «республики» даже собственная армия РОНА - Русская Освободительная Народная Армия (20 тыс. человек). Советские партизаны переходили в РОНА даже из областей, лежащих от Локотя на расстоянии больше 100 км. Со временем «республика» увеличивалась, и в нее вошли 8 районов с 581 тыс. жителей.133 Как это ни странно, но Локотская «република» так и не оказалась под пристальным взором нацистских чиновников из Берлина.

Как писал внук знаменитого российского премьер-министра А. П. Столыпин: «Локоть - это доказательство того, на что русские люди способны своими силами. Такая «республика» могла бы распространиться и далее, на другие районы, не будь гестапо и гитлеровских рейхскомиссаров»134

Церковь под бомбами: русское рассеяние и конец войны

«В храмах Германии мы молились за эту страну и ее народ -
но без поминания «вождя народа германского» (тем более
не именовали его ни «боголюбивым», ни «христолюбивым»).
архиеп. Сан-Францисский Иоанн (Шаховской)

Примеров массового обращения к вере русского народа во время войны можно немало найти и за пределами России. С самого начала войны эмигрантское духовенство изъявило готовность отправиться в Россию и нести проповедь Христа в освобожденные от большевиков районы. Однако судьба распорядилась иначе...

Для Гитлера и нацистской верхушки встреча России «добольшевицкой» и «послебольшевицкой» представлялась крайне нежелательной. Также нежелательным был и неизбежный рост национального самосознания русского населения, процесс, который и без присутствия зарубежного духовенства вызывал у Гитлера беспокойство. У него вызывала страх сама мысль о том, что русский народ может быть сплочен в единую силу. Этим страхом он руководствовался и когда запрещал въезд русским эмигрантам в занятые Вермахтом области России, и когда запрещал деятельность русских общественно-политических организаций, и когда не позволял духовенству окормлять советских военнопленных. Страх вызывало у фюрера даже Русское Освободительное Движение, что в конечном итоге вылилось в то, что РОА была создана не в 1941-м, а в январе 1945-го, когда уже всем было очевидно, что война Германией проиграна.

Для митр. Берлинского и Германского Серафима (Ладе) необычайно больших трудов стоило добиться у нацистских властей разрешения, чтобы православному духовенству позволили посещать лагеря советских военнопленных. Разрешение, в конечном итоге, было дано лишь для 15 священников, да и то с правом посещения только лагерей, находящихся на территории Рейха.158

Из 3,8 млн. советских солдат, попавших в плен в 1941 г., к лету 1942 г. умерло почти 2 млн. Лишь только после этого, благодаря протестам шефа Абвера адмирала Канариса, фельдмаршала фон Бока и других видных немецких военных, условия заключения советских пленных были улучшены.159 Для помощи военнопленным, эмигранты с самого начала войны устраивались на работу в соответствующие немецкие учреждения. К. Кромиади, работавший в одной из распределительных комиссий, описывает, что эта проблема «подняла на ноги всю русскую эмиграцию. Вопрос о помощи пленным стал в эмигрантской среде самым животрепещущим вопросом; священники с амвона призывали свою паству к оказанию помощи братьям, погибающим в неволе, а общественные деятели создавали комитеты по сбору пожертвований и продолжали это дело до самого конца войны...».160

Одним из активных участников помощи «остарбайтерам» и военнопленным был о. Иоанн Шаховской, настоятель храма Св. Владимира в Берлине (в последствии - архиеп. Сан-Францисский). Вспоминая о той поре, он пишет: «Были люди, снимавшие с себя буквально последнюю рубашку и отдававшие последний грош. Берлинцы приносили, из провинции присылали. Через несколько дней все приходские помещения были забиты вещами, дни и ночи в подвале при церкви шла сортировка, штопка и починка, потом упаковка. Так было собрано 110 больших ящиков, которые, как мы наивно предполагали, должны были поехать в Россию. Уже велись переговоры о покупке продовольствия на собранные 23 тыс. марок... Когда все было готово, все великолепные ящики были забраны организацией гитлеровской «Зимней помощи» («Winterhilfe»), еще раз показавшей верноподданным, как заботится о них любимый фюрер. Удалось отстоять только деньги».161

Однако, несмотря на чинимые нацистскими властями препятствия, Церковь стала главным центром братской помощи. Подпольно отправлялась литература и антиминсы для тысяч вновь открытых храмов в России. Находившаяся в словацком Ладомирове обитель преп. Иова Почаевского печатала Евангелия (100 тыс. экз.), молитвословы (60 тыс.) и другие издания для нелегальной отправки в Россию (в том числе и через солдат-словаков).162 Из Берлина отправлялись на приходы в Россию вино, свечи. Подпольно изготовлялись нательные крестики (металл был военным сырьем и мог быть конфискован). В 1941-м в эмигрантских кругах еще не знали, что Россия сама придет к ним...

Когда война подходила к логичному концу, миллионам советских граждан становилось очевидно, что война может принести либо освобождение от врага внешнего, либо освобождение от врага внутреннего. Перед лицом этой дилеммы, начинало происходить невероятное. Как писал А. Столыпин: «Русские люди в районах, побывавших под нацистской пятой... Как они встречают «родную» советскую власть? Как царскую власть в 1812 году после наполеоновского нашествия? С хлебом-солью и колокольным звоном? Наших солдат так бы и встречали. Но все знают, что за ними двигаются чекисты. И вот из оставляемых немцами областей многие уходят. Уходит не кучка «коллаборантов», сотрудничавшая с нацистами. Уходит значительная часть населения. Уходит куда глаза глядят. На Запад, как можно дальше от Сталина. Непрерывная трагедия: бегущих зачастую настигает фронт...».163

В мировой истории невозможно подобрать аналог подобной реакции на перспективу освобождения от иноземцев. Когда англичане освобождали Норвегию, норвежцы с немцами не уходили. Не уходили с немцами и французы, когда Францию освобождали американцы. Не бежали с оккупантами и голландцы, датчане, бельгийцы... Когда Красная Армия перешла в наступление, от нее устремились в бегство миллионы советских граждан. Сколько их в этом потоке было - остается и по сей день неизвестным. Известно лишь, что 7 млн. беженцев сумели добраться до территории Рейха.164 Об этом потоке беженцев один из очевидцев тех событий вспоминал: «Караваны идут в темную даль, в неизвестность, идут не куда-нибудь, а «оттуда». Идут не с немцами, а уходят от большевиков. Сколько их? К чему они стремятся? Никто, в том числе и они сами, не смог бы ответить на эти вопросы. На глаз считалось, что их, вышедших за пределы родины, было от десяти до двенадцати миллионов человек».165

Вся эта людская масса, оказавшаяся на чужбине, нуждалась в духовном окормлении. Именно поэтому, как пишет владыка Иоанн (Шаховской), «...русские эмигрантские разделения и разномыслия отошли на второй план, когда Россия хлынула на наши берлинские улицы... Россия - к которой мы двадцать лет так стремились, встречи с которой так ждали - сама пришла к нам... Сколько юношей и девушек, взрослых, младенцев было нами в те дни в Германии исповедано, причащено, крещено, приобщено к Церкви. Какую глубокую веру и благодатную открытость вере мы нашли среди этой молодежи, родившейся после «Октября»! Какие удивительные души мы встретили».166

Несмотря на наплыв духовенства из России, от священников требовалась максимальная физическая отдача, чтобы причастить, исповедовать всех желающих. По воспоминанию владыки Иоанна, «...иногда до двух-трех десятков священников по разным углам храма начинали исповедовать говеющих... Причащались из двух-трех-четырех-пяти чаш, по полтора, по два часа. Очень часто в это время как раз происходили воздушные тревоги, и люди подходили к св. Причащению под ужасающий смертоносный грохот... После литургии начинались требы: крещения, по 30, по 40, иногда даже по 70, по 80, свадьбы, по 20, по 25. Потом бесчисленные «заочные отпевания»... После каждого воздушного налета... священники вычитывали длинные списки новопреставленных рабов Божиих...».167

Готовность открыть сердце Богу демонстрировали даже те, от кого этого ожидать было очень трудно. Тот же о. Иоанн, добившись от немецких властей разрешения на посещение офицерского лагеря военнопленных под Бад-Киссингеном, был приятно удивлен, когда хор советских офицеров смог без нот спеть литургию, а около половины пленных изъявили желание исповедоваться и причаститься.168

Немало сделал для русских беженцев и «остовцев» настоятель берлинского кафедрального собора о. Адриан Рымаренко, который не только давал людям душевное утешение, но и помогал физически выжить в то тяжелое время, организовав столовую, которая кормила сотни людей. Бесконечные авианалеты делали жизнь в Берлине для многих просто невыносимой. Многие лишились крова над головой, да и лагеря для «остовцев» были зачастую разбомблены. В православных храмах было заведено, что если авианалет, начинался до возгласа - все спускались в бомбоубежище, если же служба уже началась то желающим (из числа прихожан) благословлялось уйти в бомбоубежище. Как пишет исследователь: «Чудо состояло в том, что русские православные церкви Берлина уцелели и остались живы те богомольцы, которые не захотели покинуть храм во время налета и уйти в бомбоубежище».169

Жизнь в той Германии пробуждала в людях самые разные чувства вне зависимости от национальности и вероисповедания. Как вспоминает владыка Иоанн (Шаховской): «В Германии мы видели не только ее грехи, но и то человечное, что было в ее христианах... Сколько людей оказывало по деревням и городам бескорыстную помощь несчастным людям... Вспоминаю искренне-религиозного, раскаявшегося уже в конце 30-х годов эсэсовца... вскоре перешедшего в Православие. Его особенно оттолкнуло от нацизма, когда он узнал, что фюрер слепо верит гороскопам и имеет при себе придворного составителя гороскопов... Не могу не вспомнить я и о раскаянии одной души, которой властями было поручено перлюстрировать письма православного пастыря. Религиозное содержание писем так подействовало на эту душу, что ей открылся духовный мир, и она с покаянием пришла к тому самому пастырю, письма которого перлюстрировала... Таковы пути Промысла Божия в мире».170

Античеловечность гитлеровского режима побуждала некоторых чад Русской Православной Церкви вступить на путь откровенной борьбы с ним. Наиболее известным примером здесь может служить член мюнхенского прихода РПЦЗ унтер-офицер Вермахта Александр Шморель. Не в силах примирить свою христианскую совесть с человеконенавистническим нацистским режимом, он вступил в подпольную группу «Белая Роза», где занимался распространением листовок, противопоставляющих христианские ценности нацистскому идоло-языческому варварству. А. Шморель был арестован гестапо 24.2.1943 г. В камере смертников Александра смог посетить священник мюнхенского прихода о. Александр Ловчий, исповедовавший и причастивший узника в последний раз. Казнен Александр был через отсечение головы на гильотине.171 За мученическое исповедание своей веры А. Шморель был в 2001 г. канонизирован РПЦЗ...172

Кроме попечения об «остовцах», военнопленных и беженцах, Церковь не могла оставить без окормления и зарождавшееся вопреки воле Гитлера Русское Освободительное Движение. Генерал А. Власов сразу же нашел понимание у главы РПЦЗ митр. Анастасия (Грибановского). Следует отметить, что, вопреки распространенному советской пропагандой мнению, митр. Анастасий не только не являлся прогитлеровски настроенным архиереем, но и вообще не пользовался у нацистов доверием.173 Самым главным препятствием для создания РОА были, как уже отмечалось, страхи Гитлера, что она выйдет из-под контроля Берлина. Гитлер согласился на создание РОА уже тогда, когда война полыхала в самой Европе и не было места в России, на которое РОА могла бы опереться. Знаменитый Комитет Освобождения Народов России (КОНР) был собран в Праге только 14.11.1944 г.174 Создание КОНР было поддержано зарубежным духовенством. В речи митр. Анастасия это было выражено особенно ярко: «Это движение подлинно заслуживает названия Освободительного, ибо оно стремится не только освободить человечество от самого страшного ига, но человеческую душу от самого лютого гнета... Дорогие братья и сестры, объединимся же все вокруг этого нашего Национального Освободительного Движения, будем каждый подвизаться на своем пути и содействовать общему великому делу освобождения нашей Родины, пока не падет это страшное зло большевизма, пока не восстанет со своего одра наша измученная Россия и пока в ней не засияет новая благословенная заря жизни, исполненной свободы...».175 Именно свободы, как от нацистов, так и от большевиков, чаяло подавляющее большинство участников Русского Освободительного Движения. Все прекрасно понимали, что после победы над внутренним врагом предстоит победа над врагом внешним.176 Надежды эти рассыпались под грохотом бомб и огнем пожарищ мая 1945-го...

Для миллионов русских Вторая мировая война закончилась репатриацией в СССР, виселицами, расстрелами, переводом из нацистских лагерей в советские и т.п. Многие представители православного духовенства разделили вместе с паствой эту участь. Попытки эмигрантской общественности уговорить священнослужителей бежать на Запад далеко не всегда заканчивались успешно.177 Те же, кто в силу различных причин сумел избежать репатриации в СССР, составили знаменитую «вторую волну» русской эмиграции и принесли Свет Христов в места своего нового проживания…

Заключение

Любая война приносит страдания, бедствия, разрушения, человеческие жертвы. Именно поэтому в войнах не принято искать позитивные моменты. Вторая мировая война в этом отношении - не исключение. В результате ее окончания концлагерей на планете меньше не стало. На смену одним тоталитарным режимам пришли другие, и в результате нового раздела мира поток слез, как и спрос на колючую проволоку, остался на прежнем уровне.

И все-таки, если бы Патриарх Сергий (Страгородский) дожил до окончания Второй мировой войны - он смог бы увидеть, что эта война стала для Русской Церкви действительно «очистительной бурей». И дело здесь не в восстановленном патриаршестве (оно было восстановлено еще при нем), и не в отказе большевиков от старым методам борьбы с Церковью (на смену старых методов пришли новые), и даже не в без малого 10 тыс. храмов, которые были открыты под немецкой оккупацией (большую часть из них большевики впоследствии снова закрыли)...

Вторая мировая война стала причиной подлинного религиозного возрождения на оккупированных немцами территориях. И дело здесь не в немцах (которые пришли и ушли), а в том, что благодаря этой оккупации, миллионы людей смогли снова присоединиться к Церкви Христовой. Несмотря на почти 25-летнее господство атеизма, Россия преобразилась. Изучение этого процесса побуждает к серьезным размышлениям относительно места этой войны в русской истории, да и вообще в истории человечества. Духовный характер этой войны заключался в том, чтобы путем страданий, лишений, скорбей и в конечном итоге - воцерковления вернуть русский народ к вере и образу жизни, формировавшемуся под воздействием этой веры. И этот духовный характер Второй мировой войны сказался не только на России. Огромное количество православных воцерковленных людей - восточных рабочих, беженцев, военнопленных и участников Русского Освободительного Движения - образовало «вторую волну» русской эмиграции, расселившуюся в странах Европы, Южной Америки, США, Канаде, Австралии. Произошло не только «омоложение» русского Зарубежья, но и изменился его духовный облик: возникли новые православные приходы и монастыри, появились новые церковные издательства. События Второй мировой войны выявили новых одаренных пастырей, мирян-подвижников, которые преодолели страдания и лишения военного времени и принесли Свет Христова Учения в страны русского рассеяния.

Для Русской Церкви в самой России эта война стала своего рода «духовной передышкой», «живительным ветром», давшим Церкви возможность выстоять в последующие послевоенные десятилетия. Исследователям еще предстоит заняться этим периодом русского церковного возрождения, ибо, вопреки воле и расчетам «вождей», он состоялся как исторический факт. Нам еще предстоит узнать имена тех бесчисленных исповедников, которые не побоялись перспективы «расплаты» и отдали все свои силы возрождению веры на русской земле; как и имена тех, кто, вопреки приказам своего фюрера, этому возрождению искренне способствовал.

Вполне возможно, что еще не скоро выйдет полноценный научный труд, посвященный церковному возрождению на оккупированных Германией территориях. И препятствия, которые могут здесь возникнуть, отнюдь не религиозного плана. Церковное возрождение под немецкой оккупацией тесно связано с Русским Освободительным Движением, с Движением, с которым очень трудно примириться тем людям, которые (пусть и со множеством оговорок) все еще воспринимают советское как «свое». Политическая ангажированность никогда не способствовала объективным историческим оценкам. И все-таки хотелось бы надеяться, что когда-нибудь хотя бы верующие люди сумеют увидеть во Второй мировой войне не только политический, но и духовный смысл...

Виталий Викторович СИДОРЕНКО

Вперед..»